Боевой конь - М. Морпего
Nov. 21st, 2011 04:54 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
mckuroskeПредисловие автора
В старой школе, где теперь расположен сельский клуб, под часами, которые всегда показывают без одной минуты десять, висит небольшая пыльная картина – изображение коня. Это великолепный гнедой с хорошо заметным белым крестом, украшающим его лоб, и четырьмя совершенно одинаковыми белыми «носками». Он задумчиво смотрит с картины, навострив уши, повернув голову, словно только что заметил нас рядом с собой.
Для большинства из тех, кто бросает беглый взгляд на картину, когда клуб открывается – например, для собрания прихожан, для ужинов, посвящённых сбору урожая, или вечеринок – это всего лишь старая потускневшая картина маслом, на которой рукой опытного, но безымянного художника изображён какой-то неизвестный конь. Картина так хорошо знакома им, что почти не привлекает внимания. Но те, кто присмотрится к ней, прочитают на потускневшей и почерневшей медной пластинке в нижней части бронзовой рамки надпись: «Джои. Написано капитаном Джеймсом Николсом осенью 1914 г.»
Некоторые в деревне - теперь уже очень немногие, и с каждым годом их всё меньше - помнят, каким был Джои. Вот его история, написанная так, чтобы никто не забыл ни его, ни тех, кто его знал, ни ту войну, во время которой они жили и на которой умирали.
Глава 1.
В моих самых ранних воспоминаниях перемешаны холмистые поля и тёмное, сырое стойло, а также крысы, которые сновали по балкам над моей головой. Но я довольно отчётливо помню день, когда продавали лошадей. Ужас этого дня остался со мной на всю жизнь.
Мне не было еще и шести месяцев, я был неуклюжим голенастым жеребёнком, который никогда не удалялся от матери больше, чем на несколько футов. В тот день нас разделила ужасная суматоха аукциона, и больше мне не суждено было её увидеть. Моя мать была прекрасной, работящей фермерской лошадкой. Она постарела, но всё ещё обладала силой и выносливостью ирландской упряжной лошади, что было видно по её ногам и корпусу. Её продали за несколько минут, и прежде, чем я смог последовать за ней через ворота, её вынесло с площадки. Но от меня избавиться оказалось сложнее. Возможно, дело было в бешеном взгляде, с которым я носился по площадке в отчаянных поисках матери, а может быть, в том, что никому из фермеров и цыган не нужен был тщедушный жеребёнок-полукровка. Какова бы ни была причина, они долго торговались по поводу того, как мало я стоил, прежде чем я услышал стук аукционного молотка, и меня вывели за ворота.
- Неплохо за три гинеи, правда? А, смутьян ты этакий? Совсем неплохо.
Голос был хриплый и невнятный из-за выпивки, и, совершенно очевидно, принадлежал моему владельцу. Я не стану называть его хозяином, потому что лишь один человек за всю мою жизнь был мне хозяином. В руках моего владельца была веревка, и он пробирался в загон вместе с тремя-четырьмя краснолицыми друзьями. Верёвка была у каждого. Они сняли шляпы и куртки, закатали рукава, и все они смеялись, подходя ко мне. До сих пор меня не касался ни один человек, и я пятился от них, пока не почувствовал сзади ограду загона и не понял, что не могу двигаться дальше. Мне показалось, что они бросились на меня все разом, но они двигались медленно, и мне удалось проскользнуть между ними в центр загона, где я снова повернулся к ним мордой. Теперь они со смехом остановились. Я заржал, зовя мать, и она эхом ответила мне где-то вдалеке. Я рванулся на этот крик, наполовину бросившись на ограждение, наполовину перепрыгнув через него, так что зацепился передней ногой, пытаясь перебраться, и застрял. Меня грубо схватили за гриву и за хвост, и я почувствовал, как на моей шее затягивается верёвка, после чего меня швырнули на землю, и удерживали так, что мне казалось, будто на каждой части моего тела сидит человек. Я боролся, пока не потерял силы, яростно лягаясь каждый раз, когда их хватка ослабевала, но их было слишком много, и они были гораздо сильнее меня. Я почувствовал, как мне на голову накинули верёвку и затянули её вокруг шеи и на морде.
- Ты, значит, у нас боец, да? - сказал мой владелец, затягивая верёвку и ухмыляясь сквозь стиснутые зубы. – Люблю бойцов. Но я сломаю тебя, так или иначе. Боевой малыш, ничего не скажешь, но ты будешь есть из моих рук – не успеешь и глазом моргнуть!
Меня тащили по дорогам на короткой верёвке, привязанной к задней стенке телеги, так что при каждом движении в сторону и при каждом повороте я ощущал рывок за шею. К тому времени, как мы добрались до дороги, ведущей к ферме, прогрохотали по мосту и заехали на конный двор, который должен был стать мне домом, я был мокрым от пота, а недоуздок натёр мне морду до крови. Единственным утешением, когда меня затащили в конюшню, послужило мне знание о том, что я не один. Старую лошадь, которая всю дорогу тащила телегу с ярмарки, поставили в конюшне рядом со мной. Когда её заводили, она остановилась, чтобы заглянуть ко мне в стойло и нежно заржала. Я уже было отважился отойти от задней стены, когда мой новый хозяин нанёс лошади такой страшный удар хлыстом по боку, что я вновь отпрянул и съёжился в дальнем углу, у стены. «Заходи, давай, шельма! – Рявкнул он. – Наказание мне с тобой, Зои! Я не желаю, чтобы ты учила этого молокососа своим старым штучкам». Но в этот краткий миг я уловил проблеск доброты и сочувствия во взгляде старой кобылы, и это уменьшило мою панику и успокоило меня.
Он оставил меня без воды и еды, а сам, спотыкаясь, прохромал по булыжнику к дому, который стоял дальше. С грохотом захлопнулась дверь, громко заговорили люди, а потом я услышал, как кто-то снова бежит через двор, и взволнованные голоса приблизились. Две головы появились у дверей моего стойла. Одна принадлежала мальчику, который сначала долго смотрел на меня, тщательно изучая, а потом широко улыбнулся.
- Мама, - сказал он уверенно. – Это будет чудесный, храбрый конь. Посмотри, как он держит голову.
Потом мальчик снова заговорил:
- Посмотри на него, мама. Он весь мокрый. Надо его вытереть досуха.
- Но отец не велел трогать его, Альберт, - сказала мать мальчика. – Он сказал, что ему лучше побыть одному. Он велел тебе не дотрагиваться до него.
- Мама, - сказал Альберт, отодвигая засов на дверце стойла, - когда папа пьян, он не знает, что говорит и что делает. А он всегда пьян в ярмарочный день. Ты много раз говорила мне не обращать на него внимания, когда он такой. Ты покорми старушку Зои, мама, а я займусь им. Ох, мама, разве он не прекрасен? Он почти красный, можно сказать, красный гнедой, правда? А этот белый крест на носу – само совершенство. Ты когда-нибудь видела коня с таким белым крестом? Ты когда-нибудь такое видела? Я буду ездить на этом коне, когда он будет готов к этому. Я буду везде на нём ездить, и ни одна лошадь не сможет его обогнать, ни одна во всей округе и даже во всей стране.
- Тебе только исполнилось тринадцать, Альберт, - отозвалась мать из соседнего стойла. – Он слишком молод, и ты тоже слишком молод, и вообще, отец не велел тебе его трогать, так что не реви и не жалуйся, если он тебя здесь поймает.
- Но зачем он купил его, мама? – Спросил Альберт. – Нам ведь нужен был телёнок, правда? Он же за этим поехал на ярмарку. За телёнком, чтобы он сосал молоко у старой Селандины, да?
- Знаю, милый. Твой отец не в себе, когда пьяный, - мягко сказала мать мальчика. – Он сказал, что фермер Истон хотел купить лошадь, а ты знаешь, что он думает об этом человеке после того спора насчёт ограды. Думаю, он купил его просто, чтобы помешать Истону. По крайней мере, я это вижу именно так.
- Что ж, я рад, что он его купил, мама, - сказал Альберт, медленно подходя ко мне и снимая куртку. – Пьяный он или нет, а это лучшее, что он когда-либо сделал.
- Не говори так о своём отце, Альберт. Он много пережил. Это неправильно, - сказала мать, но слова её звучали неубедительно.
Альберт был примерно одного роста со мной и так нежно говорил, приближаясь, что я тут же успокоился и даже почувствовал слабый интерес, поэтому остался стоять у стены. Я было дёрнулся, когда он коснулся меня, но тут же понял, что он не желает мне зла. Он погладил меня сначала по спине, а потом по шее, всё время говоря о том, как здорово нам будет вместе, как я вырасту и стану самым умным конём во всём мире, и как мы будем вместе ездить на охоту. Через некоторое время он начал ласково вытирать меня своей курткой. Он вытирал меня до тех пор, пока я не обсох полностью, а затем слегка промокнул солёной водой те места на моей морде, где была стёрта кожа. Он принёс немного вкусного сена и большое ведро с прохладной водой. По-моему, всё это время он продолжал говорить. Когда он повернулся, чтобы выйти из стойла, я подал голос, чтобы поблагодарить, и он, кажется, понял, потому что широко улыбнулся и погладил меня по носу.
- Мы с тобой подружимся, - ласково сказал он. – Я назову тебя Джои, просто потому, что это рифмуется с Зои, а ещё потому, что – кажется, да – это имя подходит тебе. Я опять выйду к тебе утром – не волнуйся, я буду ухаживать за тобой. Обещаю. Сладких снов, Джои.
- Альберт, никогда не разговаривай с лошадьми, - сказала его мать со двора. – Они не понимают тебя. Они глупые животные. Упрямые и глупые, так говорит твой отец, а он занимается лошадьми всю свою жизнь.
- Отец просто не понимает их, - сказал Альберт. – Мне кажется, он их боится.
Я подошёл к двери и смотрел, как Альберт и его мать уходят в темноту. Тогда я понял, что обрёл друга на всю жизнь, что между нами инстинктивно и мгновенно возникли узы доверия и привязанности. В соседнем стойле старушка Зои перегнулась через дверь, чтобы дотронуться до меня, но наши носы не могли соприкоснуться.
Продолжение
Буду рада замечаниям.
А вообще, кому-нибудь интересно читать это дальше? Детям рекомендую, однозначно. Впрочем, могу просто выложить файлом, если кто хочет - только вычитаю до конца.
В старой школе, где теперь расположен сельский клуб, под часами, которые всегда показывают без одной минуты десять, висит небольшая пыльная картина – изображение коня. Это великолепный гнедой с хорошо заметным белым крестом, украшающим его лоб, и четырьмя совершенно одинаковыми белыми «носками». Он задумчиво смотрит с картины, навострив уши, повернув голову, словно только что заметил нас рядом с собой.
Для большинства из тех, кто бросает беглый взгляд на картину, когда клуб открывается – например, для собрания прихожан, для ужинов, посвящённых сбору урожая, или вечеринок – это всего лишь старая потускневшая картина маслом, на которой рукой опытного, но безымянного художника изображён какой-то неизвестный конь. Картина так хорошо знакома им, что почти не привлекает внимания. Но те, кто присмотрится к ней, прочитают на потускневшей и почерневшей медной пластинке в нижней части бронзовой рамки надпись: «Джои. Написано капитаном Джеймсом Николсом осенью 1914 г.»
Некоторые в деревне - теперь уже очень немногие, и с каждым годом их всё меньше - помнят, каким был Джои. Вот его история, написанная так, чтобы никто не забыл ни его, ни тех, кто его знал, ни ту войну, во время которой они жили и на которой умирали.
Глава 1.
В моих самых ранних воспоминаниях перемешаны холмистые поля и тёмное, сырое стойло, а также крысы, которые сновали по балкам над моей головой. Но я довольно отчётливо помню день, когда продавали лошадей. Ужас этого дня остался со мной на всю жизнь.
Мне не было еще и шести месяцев, я был неуклюжим голенастым жеребёнком, который никогда не удалялся от матери больше, чем на несколько футов. В тот день нас разделила ужасная суматоха аукциона, и больше мне не суждено было её увидеть. Моя мать была прекрасной, работящей фермерской лошадкой. Она постарела, но всё ещё обладала силой и выносливостью ирландской упряжной лошади, что было видно по её ногам и корпусу. Её продали за несколько минут, и прежде, чем я смог последовать за ней через ворота, её вынесло с площадки. Но от меня избавиться оказалось сложнее. Возможно, дело было в бешеном взгляде, с которым я носился по площадке в отчаянных поисках матери, а может быть, в том, что никому из фермеров и цыган не нужен был тщедушный жеребёнок-полукровка. Какова бы ни была причина, они долго торговались по поводу того, как мало я стоил, прежде чем я услышал стук аукционного молотка, и меня вывели за ворота.
- Неплохо за три гинеи, правда? А, смутьян ты этакий? Совсем неплохо.
Голос был хриплый и невнятный из-за выпивки, и, совершенно очевидно, принадлежал моему владельцу. Я не стану называть его хозяином, потому что лишь один человек за всю мою жизнь был мне хозяином. В руках моего владельца была веревка, и он пробирался в загон вместе с тремя-четырьмя краснолицыми друзьями. Верёвка была у каждого. Они сняли шляпы и куртки, закатали рукава, и все они смеялись, подходя ко мне. До сих пор меня не касался ни один человек, и я пятился от них, пока не почувствовал сзади ограду загона и не понял, что не могу двигаться дальше. Мне показалось, что они бросились на меня все разом, но они двигались медленно, и мне удалось проскользнуть между ними в центр загона, где я снова повернулся к ним мордой. Теперь они со смехом остановились. Я заржал, зовя мать, и она эхом ответила мне где-то вдалеке. Я рванулся на этот крик, наполовину бросившись на ограждение, наполовину перепрыгнув через него, так что зацепился передней ногой, пытаясь перебраться, и застрял. Меня грубо схватили за гриву и за хвост, и я почувствовал, как на моей шее затягивается верёвка, после чего меня швырнули на землю, и удерживали так, что мне казалось, будто на каждой части моего тела сидит человек. Я боролся, пока не потерял силы, яростно лягаясь каждый раз, когда их хватка ослабевала, но их было слишком много, и они были гораздо сильнее меня. Я почувствовал, как мне на голову накинули верёвку и затянули её вокруг шеи и на морде.
- Ты, значит, у нас боец, да? - сказал мой владелец, затягивая верёвку и ухмыляясь сквозь стиснутые зубы. – Люблю бойцов. Но я сломаю тебя, так или иначе. Боевой малыш, ничего не скажешь, но ты будешь есть из моих рук – не успеешь и глазом моргнуть!
Меня тащили по дорогам на короткой верёвке, привязанной к задней стенке телеги, так что при каждом движении в сторону и при каждом повороте я ощущал рывок за шею. К тому времени, как мы добрались до дороги, ведущей к ферме, прогрохотали по мосту и заехали на конный двор, который должен был стать мне домом, я был мокрым от пота, а недоуздок натёр мне морду до крови. Единственным утешением, когда меня затащили в конюшню, послужило мне знание о том, что я не один. Старую лошадь, которая всю дорогу тащила телегу с ярмарки, поставили в конюшне рядом со мной. Когда её заводили, она остановилась, чтобы заглянуть ко мне в стойло и нежно заржала. Я уже было отважился отойти от задней стены, когда мой новый хозяин нанёс лошади такой страшный удар хлыстом по боку, что я вновь отпрянул и съёжился в дальнем углу, у стены. «Заходи, давай, шельма! – Рявкнул он. – Наказание мне с тобой, Зои! Я не желаю, чтобы ты учила этого молокососа своим старым штучкам». Но в этот краткий миг я уловил проблеск доброты и сочувствия во взгляде старой кобылы, и это уменьшило мою панику и успокоило меня.
Он оставил меня без воды и еды, а сам, спотыкаясь, прохромал по булыжнику к дому, который стоял дальше. С грохотом захлопнулась дверь, громко заговорили люди, а потом я услышал, как кто-то снова бежит через двор, и взволнованные голоса приблизились. Две головы появились у дверей моего стойла. Одна принадлежала мальчику, который сначала долго смотрел на меня, тщательно изучая, а потом широко улыбнулся.
- Мама, - сказал он уверенно. – Это будет чудесный, храбрый конь. Посмотри, как он держит голову.
Потом мальчик снова заговорил:
- Посмотри на него, мама. Он весь мокрый. Надо его вытереть досуха.
- Но отец не велел трогать его, Альберт, - сказала мать мальчика. – Он сказал, что ему лучше побыть одному. Он велел тебе не дотрагиваться до него.
- Мама, - сказал Альберт, отодвигая засов на дверце стойла, - когда папа пьян, он не знает, что говорит и что делает. А он всегда пьян в ярмарочный день. Ты много раз говорила мне не обращать на него внимания, когда он такой. Ты покорми старушку Зои, мама, а я займусь им. Ох, мама, разве он не прекрасен? Он почти красный, можно сказать, красный гнедой, правда? А этот белый крест на носу – само совершенство. Ты когда-нибудь видела коня с таким белым крестом? Ты когда-нибудь такое видела? Я буду ездить на этом коне, когда он будет готов к этому. Я буду везде на нём ездить, и ни одна лошадь не сможет его обогнать, ни одна во всей округе и даже во всей стране.
- Тебе только исполнилось тринадцать, Альберт, - отозвалась мать из соседнего стойла. – Он слишком молод, и ты тоже слишком молод, и вообще, отец не велел тебе его трогать, так что не реви и не жалуйся, если он тебя здесь поймает.
- Но зачем он купил его, мама? – Спросил Альберт. – Нам ведь нужен был телёнок, правда? Он же за этим поехал на ярмарку. За телёнком, чтобы он сосал молоко у старой Селандины, да?
- Знаю, милый. Твой отец не в себе, когда пьяный, - мягко сказала мать мальчика. – Он сказал, что фермер Истон хотел купить лошадь, а ты знаешь, что он думает об этом человеке после того спора насчёт ограды. Думаю, он купил его просто, чтобы помешать Истону. По крайней мере, я это вижу именно так.
- Что ж, я рад, что он его купил, мама, - сказал Альберт, медленно подходя ко мне и снимая куртку. – Пьяный он или нет, а это лучшее, что он когда-либо сделал.
- Не говори так о своём отце, Альберт. Он много пережил. Это неправильно, - сказала мать, но слова её звучали неубедительно.
Альберт был примерно одного роста со мной и так нежно говорил, приближаясь, что я тут же успокоился и даже почувствовал слабый интерес, поэтому остался стоять у стены. Я было дёрнулся, когда он коснулся меня, но тут же понял, что он не желает мне зла. Он погладил меня сначала по спине, а потом по шее, всё время говоря о том, как здорово нам будет вместе, как я вырасту и стану самым умным конём во всём мире, и как мы будем вместе ездить на охоту. Через некоторое время он начал ласково вытирать меня своей курткой. Он вытирал меня до тех пор, пока я не обсох полностью, а затем слегка промокнул солёной водой те места на моей морде, где была стёрта кожа. Он принёс немного вкусного сена и большое ведро с прохладной водой. По-моему, всё это время он продолжал говорить. Когда он повернулся, чтобы выйти из стойла, я подал голос, чтобы поблагодарить, и он, кажется, понял, потому что широко улыбнулся и погладил меня по носу.
- Мы с тобой подружимся, - ласково сказал он. – Я назову тебя Джои, просто потому, что это рифмуется с Зои, а ещё потому, что – кажется, да – это имя подходит тебе. Я опять выйду к тебе утром – не волнуйся, я буду ухаживать за тобой. Обещаю. Сладких снов, Джои.
- Альберт, никогда не разговаривай с лошадьми, - сказала его мать со двора. – Они не понимают тебя. Они глупые животные. Упрямые и глупые, так говорит твой отец, а он занимается лошадьми всю свою жизнь.
- Отец просто не понимает их, - сказал Альберт. – Мне кажется, он их боится.
Я подошёл к двери и смотрел, как Альберт и его мать уходят в темноту. Тогда я понял, что обрёл друга на всю жизнь, что между нами инстинктивно и мгновенно возникли узы доверия и привязанности. В соседнем стойле старушка Зои перегнулась через дверь, чтобы дотронуться до меня, но наши носы не могли соприкоснуться.
Продолжение
Буду рада замечаниям.
А вообще, кому-нибудь интересно читать это дальше? Детям рекомендую, однозначно. Впрочем, могу просто выложить файлом, если кто хочет - только вычитаю до конца.
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2011-11-21 01:08 pm (UTC)no subject
Date: 2011-11-21 01:10 pm (UTC)no subject
Date: 2011-11-21 01:20 pm (UTC)no subject
Date: 2011-11-21 01:23 pm (UTC)Постараюсь вычитать в ближайшие дни и выложить.
no subject
Date: 2011-11-21 01:30 pm (UTC)Файлом вряд ли соберусь, это ж сколько лишних телодвижений! ЖЖ завсегда лучше :)))
no subject
Date: 2011-11-21 01:37 pm (UTC)Читайте. Сейчас еще картинки добавлю.
no subject
Date: 2011-11-21 02:15 pm (UTC)no subject
Date: 2011-11-21 02:24 pm (UTC)no subject
Date: 2011-11-21 02:27 pm (UTC)no subject
Date: 2011-11-22 05:44 am (UTC)а то я по френд-ленте в обратную сторону сторону двигаюсь
думал, неужели это перевод с Дашкиного ;)))
no subject
Date: 2011-11-22 05:54 am (UTC)дадададада
Date: 2011-11-24 08:56 am (UTC)Re: дадададада
Date: 2011-11-24 09:06 am (UTC)Re: дадададада
Date: 2011-11-24 09:08 am (UTC)